От автора

Зачем я поместил компилятивную подборку «О гуманитарных науках»

Объективные причины

Плачевное состояние гуманитарных наук в России (полная методологическая неразбериха, вернее полное отсутствие метода, архаичность, подражательность, а то и откровенная беспомощность работ в этой области) побудило меня обратиться к их основам, к их методу и представить их заинтересованному читателю. Sapienti sat.

Причины этой «гуманитарной разрухи» видятся мне в уничтожении человека в России, в прямом и переносном смысле этого слова, во все времена.

Субъективные причины

Гуманитарные науки являются существенной частью моего «жизненного проекта». Начав свою жизнь как «технарь», я оканчиваю её как «гуманитарий». Переход с одних «рельс» на другие стал главным интеллектуальным свершением моей жизни. Причём, если выбор в пользу гуманитарных наук был сделан решительно, хотя и интуитивно (какое там понимание в 20 лет?), то осознание сути выбранного пути, то есть нахождение и усвоение соответствующего материала, понимание метода происходило долго и мучительно.

И вот теперь, когда «слово найдено», не могу не поделиться моим «открытием», чтобы и другие могли насладиться красотой и оригинальностью метода гуманитарных наук и восхититься бесконечными горизонтами, которые с его помощью открываются нам.

---------------------------------------------
P. S. О навигации: вы находитесь на третьей странице журнала. Страницы не нумерованы, но в самом низу, под словом navigation, есть слова go/earlier. Нажмите "earlier" (ранее), чтобы отлистать назад. Внизу появятся слова earlier/later. Чтобы пролистать вперёд, нажмите "later" (позднее).

6

«Философия моего существования» - Хайдеггер и Ясперс

«Философия существования» (экзистенциализм) в середине ХХ века была одним из самых модных философских течений. Её родоначальником являются немецкие философы Мартин Хайдеггер (светское направление) и Карл Ясперс (религиозное направление). Экзистенциализм не является академической доктриной, рассматривающей мир в его целостности. Основная его тема – человеческое существование, духовный мир человека, судьба личности в современном мире.

Дальнейшее расширение герменевтического горизонта связано с именем Мартина Хайдеггера (1889 - 1976): с появлением его книги «Бытие и время» (1927). Это происходит прежде всего благодаря особому месту языка в работе мыслителя: «язык не просто передаёт в словах и предложениях всё очевидное и всё спрятанное, как разумеющееся так-то и так-то, но впервые приводит в просторы разверстого – сущее как такое-то сущее... Язык впервые даёт имя сущему и, благодаря такому именованию, впервые изводит сущее в слово и явление». Язык оказывается историческим горизонтом понимания, а само понимание (герменевтика) становится свершением бытия. Особое значение приобретает и значимость художественного произведения. Именно оно дарует истину. «Искусство даёт истечь истине. Будучи учреждающим охранением, искусство источает в творении истину сущего».

Соколов Б. Г. (История современной зарубежной философии: компаративистский подход. Спб, 1997)

Язык является домом человека, а поэзия – нашим творческим воссозданием и актуализацией. Обеднение языка, выражающееся в пустых разговорах, клише, болтовне и бранных словах, показывает обеднение сущности человека.

Согласно Хайдеггеру, поэты, а не учёные или политики, находятся в авангарде человечества! Поэты и поэтически мыслящие философы – вот выразители скрытой и загадочной сущности человека.

Гуннар  Скирбекк, Нилс Гилье (История философии, М., Владос, 2000)

Каковы же ведущие идеи Хайдеггера? Он утверждает, что объективный метод познания, т. е. научный метод, который закрепился со времён античности, не годится для изучения человека,  потому что человек представляет собой особый вид бытия. Он осознаёт своё существование и может сказать: «Я есть. Я знаю, что я существую, ибо я переживаю моё существование отчётливее, чем существование чего-либо другого». Человек – самосознающее бытие. Хайдеггер обозначает это термином „Da Sein“, который обычно переводится как «существование» или иногда как «здесь-бытие».

Есть один способ постигнуть существование – необходимо переживать это существование. И не только переживать, но и описать его так, как оно открывается в этом переживании. Задача экзистенциального мышления и состоит в том, чтобы «высветить», понять «изнутри», «прояснить» всю гамму оттенков человеческого существования. Для обозначения этого смысла используется термин «экзистенция» (от позднелатинского “existentia” – существую), в отличие от существования как пребывания человека среди других, когда он выступает как один из многих (“Man”, неподлинное существование).

Несмотря на, казалось бы, непреодолимую силу Man, человек в состоянии выйти за рамки неподлинного существования благодаря пограничным ситуациям (например, смерть кого-либо из близких, серьёзные моральные конфликты и т. д.). Подлинный человек – это человек, который осмыслил факт своего одинокого, уединённого существования. Такой человек понимает, что он – ничто, и оценивает свою жизнь с точки зрения этой ничтожности. Подлинный человек свободен в полном смысле этого слова, так как знает, что он ничто. Он знает, что все его свершения будут перечёркнуты, что он одинок и обречён на смерть. Подлинный человек свободен ещё и потому, что он не подвержен давлению Man. Он не мыслит категориями, навязанными ему извне. Он ясно осознаёт, что его поступки выражают его самого и ничего больше.

А. Б. Савеня, Философия, гл 1, #3, Минск, «Университетское», 1993  

Карл Ясперс (1883-1969) один из наиболее плодотворных основателей экзистенциализма. Главные его идеи продолжают вызывать устойчивый интерес. Ясперс предлагает экзистенциально осмыслить отнесённость человека к истории. Для этого он использует понятие «ситуации». Именно исторически уникальная, а не персонально не воспроизводимая ситуация, обуславливает определённость человеческой судьбы.

Ситуация – это определение и личности, и эпохи, или «смысловая деятельность», по выражению Ясперса. Именно ситуация выделяет и подчёркивает наиболее ценное, для Ясперса, в определении человека – его необъективируемость, его неэмпирическую целостность, представленную душой человека.

Неэмпиричная суть экзистенции выражается, по Ясперсу, свободой. Являясь атрибутом экзистенции, она выступает за пределы даже нравственного мира и выражает собой соприкосновение с трансцендентным. «Трансценденция освобождает» - таково общеизвестное положение Ясперса.

Свободу воплощает разум, который и создаёт движение человека к постижению смысла: «в области духовных явлений фактической данностью может быть только понимание смысла». Здесь разум выступает в своей регулятивной, а не конструктивной (Кант) функции, и эта регулятивность подчинена своей интенции – постижению целостности как смыслового единства.

Основанием для связи веры и разума, разума и экзистенции является у Ясперса коммуникация, т. е. общение людей между собой. Экзистенция предметно не объективируется, но, подобно энергии, она может обрести реальность особого рода посредством коммуникаций. Экзистенциальная коммуникация позволяет сообщаться  с другой экзистенцией не на уровне субъективной иллюзии, но на почве истинного философствования.

Сидоров И. Н. (История современной зарубежной философии: компаративистский подход. Спб, 1997).

4

Уникальность гуманитарных наук – Дройзен и Дильтей

Подобно Ранке, Дройзен (1808 – 1884), основатель так называемой прусской историографической школы, усматривает в истории руку Провидения, но в противоположность Ранке подчёркивает, что историк никогда не может отказаться от собственной точки зрения. Наше понимание прошлого всегда определяется современными точками зрения и интересами. Следовательно, каждое новое поколение будет по-новому переписывать историю. Этот подход был выражен Генрихом фон Сибелом (1817 - 1895) в следующих словах: «Каждый более или менее значительный историк имеет свою точку зрения. Существуют историки верующие и атеисты, протестанты и католики, либералы и консерваторы. Среди историков есть представители всех партий. Но никогда не было ни одного объективного, непредвзятого историка, лишённого своих собственных принципов».

Итак, гуманитарные науки столкнулись с очевидной проблемой объективности. При этом идея историографии как науки, пытающейся восстановить прошлое таким, каким оно «действительно было». становится наивной иллюзией. Однако вряд ли можно и отказаться от мысли, что историк всё же должен сообщать нам то, что было.

Связь между нашими неизбежными «предубеждениями», или концептуальными предположениями, и объектами исследования стала ещё более проблематичной в ХХ веке. Если у нас более нет данных, которые не зависят от интерпретации, то есть данных, не зависимых от нашего понимания, то необходимо объяснить, в каком смысле может быть объективно проверена наша интерпретация. По-видимому, здесь оказывается неприменимой традиционная концепция истины как соответствия действительности (корреспондирующая концепция истины).

Именно Дройзен проводит важное различение между пониманием как методом гуманитарных наук и объяснением как методом естественных наук. Историография занимается не органическими объектами, а актами воли. Поскольку история разыгрывается на поприще свободы, историк не может оперировать объяснениями, которые выводят явления из универсальных законов и исторических предпосылок. В гуманитарных науках мы пытаемся понять, а в естественных – объяснить. Этот методологический дуализм является одним из наиболее важных и проблематичных вопросов современной философии социальных наук.

Каждое историческое событие, по мнению Дройзена, является результатом внутреннего процесса. Отдельное явление понимается путём его прослеживания к внутреннему, ментальному состоянию сознания конкретного исторического действующего лица (к его намерениям, основаниям для действия). Эта программа развития гуманитарных наук, основанная на методе понимания, заняла центральное место в учениях Дильтея и Вебера.

В то время как историческая школа продемонстрировала, чем гуманитарные науки могут быть на практике, Вильгельм Дильтей размышлял над фундаментальной эпистемологической проблемой: чем являются гуманитарные науки и чем они могут быть. Он анализировал их научный статус и отличие от естествознания.

Дильтей является одновременно и историком. и философом науки. Он разрабатывает теоретически и методологически рефлексивный историцизм. Для Гердера, Савиньи и Ранке существовала метафизико-религиозная «гарантия» против исторического релятивизма. Дильтей её отклоняет: последовательный историцизм не знает никаких внеисторических ценностей, абсолютно общезначимых норм и божественных планов. Историцизм настаивает на «относительности» всех без исключения исторических явлений.

Дильтей часто упоминается в качестве представителя философии жизни. Это означает, что понятие жизнь служит фундаментальной категорией его мышления. Жизнь во многом является непонятной и необъяснимой основой нашего опыта и по этой причине не может быть явно и полностью осознана. «Познание не может выйти за границы жизни». Итак, жизнь является квазитрансцендентальным условием возможности гуманитарных наук.

Для Дильтея возникновение гуманитарных наук является герменевтической революцией. Именно потому, что эти науки являются герменевтическими дисциплинами, их центр тяжести лежит в сфере интерпретации языковых выражений. Такие языковые выражения должны быть прослежены до первоначальных переживаний. Согласно Дильтею, жизнь непосредственно объктивизируется в текстах и произведениях искусства. Другими словами, предметом изучения гуманитарных наук являются формы объективизации духа. Для Дильтея объективный дух является объективизацией жизни внутри культуры и общества: в морали, праве, государстве, религии, искусстве, науке и философии.

Если понимание в гуманитарных науках должно основываться на способности исследователя пережить и воспроизвести первоначальное переживание, то как мы можем быть уверены в том, что воспроизведённое нами переживание имеет нечто общее, скажем, с оригинальным переживанием художника эпохи Возроджения? Здесь Дильтей вводит в свою герменевтику важный принцип: он допускает, что существует определённое подобие между субъектом - источником выражения и субъектом, пытающимся понять это выражение. Это подобие проистекает из общей человеческой природы, неизменной всегда и везде. Жизнь в любые эпохи раскрывает одни и те же стороны, говорит Дильтей. Он утверждает, что существует внутренняя взаимосвязь между жизнью, жизненным опытом и гуманитарными науками. В процессе понимания именно жизнь понимает самоё себя. Человек может понять то, что создано человеком. Эти мысли очень близки к фундаментальной идее Вико. Каждый человек обладает потенциалом, который выходит за границы того, что он способен реализовать в своей жизни. Мы подошли к центральному эпистемологическому тезису Дильтея: первое условие гуманитарных наук заключается в том, что исследователь истории , в некоторм смысле, является таким же, как и её творец. Подобно Вико, Дильтей формулирует различие между гуманитарными и естественными науками: «только то, что создано духом, может быть им и понято. Природа, предмет естествознания, охватывает реальность, которая возникла независимо от усилий человеческого духа. Всё то, на чём человек оставил свою печать, составляет предмет исследований гуманитарных наук».

Гуннар  Скирбекк, Нилс Гилье «История философии»

3

Историческая школа – Савиньи и Ранке

Наряду с так называемой исторической школой (в историографии) радикальная историзация затронула и другие гуманитарные науки. Она коснулась и теологии (Д. Ф. Штраус «Жизнь Иисуса»), и юриспруденции (Савиньи), и историографии (Ранке).

Кроме того, историческая школа способствовала сциентизации гуманитарных наук. Историко-критический метод с его акцентом на критике источников и ориентацией на факты корректирует гердеровскую эмпатию и присущее Романтизму особое внимание к духу времени и национальному духу. «Сами вещи» снова становятся первичными.

Подобно Гердеру и романтикам, Савиньи (1779 – 1861) и Ранке (1795 – 1886) считали, что история характеризуется органическим развитием и радикальное вмешательство в историю препятствует её естественному развитию. Это особенно видно на примере исторической школы в юриспруденции. После наполеоновских войн в Германии возникло национальное движение против французского рационализма, концепции естественного права и гражданского кодекса Наполеона (Code Civil). Демократические и эгалитарные элементы в юридическом мышлении того времени, основанные на идее естественного права, были заменены антирационалистическим национальным историцизмом, уходящим корнями в сугубо немецкую историко-юридическую традицию.

Савиньи сравнивает органическое изменение права с изменениями языка. Право, язык, традиции и обычаи представляют выражение души немецкого народа, поэтому право, как и язык, должно соответствовать характеру народа. Научный подход к праву должен быть историко-генетическим и опираться как на эмпатию, так и на критику исторических источников. Таким образом, действующее право – это традиционное право.

Такая форма консервативно-реставрационного историцизма не была исключительно немецким феноменом. Подобные тенденции можно обнаружить и в консерватизме Берка и во франко-католической философии реставрации (Л. Бональд, Ж. Де Местр).

Для Ранке целью историографии является объективная реконструкция прошлого «таким, каким оно было на самом деле». В центре его внимания находится политическая история. Цель исторического исследования заключается в понимании прежде всего не присхождения и подоплёки современности, а прошлого на основании его собственных предпосылок. Следовательно, историография требует особо положительного отношения к прошлому.

Ранке усматривает в отдельных явлениях нечто всеобщее. В каждом состоянии дел и в каждом историческом феномене историк находит черты вечности, которая исходит от Бога.

Подобно Гердеру и романтикам, в своей полемике против рационализма и оптимистической точки зрения на прогресс Ранке подчёркивает важность индивидуальности. Если тезис о прогрессе связан с причинным или телеологическим детерминизмом, то аннулируется свобода человека. Однако историческое развитие предполагает «стадии свободы». Историк должен быть способен проследить исторические явления до породивших их индивидуальных действий. Только понимание действия даёт возможность осознать события в качестве исторических событий. Более того, для Ранке тезис о прогрессе несовместим с принципом равноценности всех эпох и наций (по его словам, «все находятся одинаково близко к Богу»). С точки зрения вечности (с точки зрения Бога), все поколения и эпохи являются равноценными.

Можно сказать, что с появлением Ранке исследование истории освободилось от пут философской систематизации (Гегель). Институционализация историографии как строгой эмпирической дисциплины восходит прежде всего к Ранке и его школе.

Гуннар  Скирбекк, Нилс Гилье «История философии»

2

 Гердер и историцизм

В 1770-е годы произошёл решающий поворот в духовной жизни немецкого общества – переход от рационалистического Просвещения к антирационалистическому пред-Романтизму (так называемый период «бури и натиска» - Sturm und Drang, который представлен, помимо прочих, такими именами, как Гёте, Шиллер). Одной из центральных фигур этого переходного периода являлся  Иоганн Готфрид Гердер (1744 – 1803). Он был ярким представителем нового исторического сознания, которое придало новый смысл индивидуальности и историческому изменению.

Гердер может рассматриваться как основатель историцизма. Историцизм – это специфические установка и подход к истории. Историцизм пробудил так называемое «историческое чувство», согласно которому история становится контекстом и основным предусловием философии и человеческого мышления. Далее история как дисциплина превращается в доминирующую науку, которая накладывает свой отпечаток на все гуманитарные дисциплины. Они как бы «историцизируются», то есть становятся исторически ориентированными дисциплинам [ср. История литературы, история искусства, история религии, история языка и т. д.] Итак, можно сказать, что историцизм является и точкой зрения на реальность, и исследовательской программой для гуманитарных наук.

Во-первых, историцизм характеризуется его интересом к историческим явлениям как исключительным, уникальным и специфицеским феноменам. Он стремится к имманентному пониманию, а не пониманию, которое основано на критериях суждений более поздней эпохи. С методической точки зрения, историческое понимание должно базироваться на собственых предпосылках эпохи и все её оценки должны проистекать их внутренних, а не внешних критериев. В его исследовательской программе чрезвычайно важным становится проникновение в исторический контекст и исторические связи. Историческое понимание – это контекстное понимание.

Во-вторых, историцизм подчёркивает важность исторического изменения и эволюции. Статистическая точка зрения на реальность заменена на динамическую. Это акцентирование на изменении интерпретируется как решающая «революция» в западном мышлении. Одним из следствий исторической революции явилось то, что гуманитарные науки XIX века разработали историко-генетический взгляд на картину мира человеческой жизни за счёт структурированного систематического подхода.

Согласно Гердеру, каждая историческая эпоха является неповторимой и тем самым уникальной. Дух или менталитет эпохи отпечатан на всех её отдельных проявлениях. То же самое можно сказать и о национальном духе. Каждый народ и каждая национальная культура сформированы их национальным духом. Идеалы народов, их нормативные представления о том, что является добрым и злым, уродливым и красивым, связаны со специфическим духом народа. Не существует какого-либо сверхнационального или сверхисторического критерия оценки счастья и красоты. «Каждая нация, - говорит Гердер, - содержит центр своего счастья внутри самой себя, точно так же, как шар содержит внутри себя свой центр тяжести». Согласно Гердеру, «предрассудок хорош на своём месте и в своё время, так как он делает нас счастливыми». Национализм Гердера не имеет ничего общего с шовинзмом. Все нации равны и уникальны.

Для Гердера собирание народного поэтического творчества и развитие новых гуманитарных наук оказались связанными со «строительством нации», что было актуально для Германии его времени. Таким образом, он легитимирует значимость и предназначение гуманитарных наук. Однако Гердер может быть рассмотрен и как пророк национализма и тем самым культурного релятивизма.

Резюмируя, скажем, что оригинальный вклад Гердера заключается в его принципе идивидуализации. Задача историка состоит в том, чтобы вообразить себе, на что могла бы быть похожей жизнь в отдалённом прошлом: «погрузите себя в в эпоху, в небеса, в целую историю, чувствуйте себя во всём». Другими словами, исторический подход должен быть «герменевтически эмпатическим».

<input ... ><input ... >

  О гуманитарных науках

                  "XXI век будет веком гуманитарных наук - или его не будет вовсе" Клод Леви-Стросс.                      

XV - XVI века, в области естественно-математических наук, можно назвать "битвой вокруг метода". В XVII веке, главным образом усилиями Галилея и Ньютона, была создана классическая механика, основа экспериментальных математических наук. В результате был выработан гипотетико-дедуктивный метод: динамическая комбинация гипотез, дедуктивных выводов и наблюдений.

Наука имеет дело с вопросами истины: является ли утверждение правильным в смысле его истинности. Современная наука легитимируется благодаря своим применениям и даваемой ею властью и контролем над природой. Она уже не является интерпретативной или герменевтической дисциплиной (какой была в эпоху Возрождения), способной отвечать на наши вопросы о «смысле» мира. При этом модельным образцом научного объяснения [объяснить нечто, по Канту, означает подвести объекты опыта под установленные природные законы] служит ньютоновская механика.

В рамках таких представлений об объяснении трудно найти место для гуманитарных наук или наук о человеке типа филологии, истории и т. д. В начале XIX века, по-видимому, были возможны две стратегии формирования гуманитарных наук: 1) Можно было попытаться придать гуманитарным наукам статус, которым обладали естественные науки, а именно: как и естествознание, гуманитарные науки должны были объяснять явления на основе универсальных законов (в позитивистском контексте это требование приобрело форму тезиса о «единстве» науки). 2) Можно было также, следуя, скажем, за Вико, утверждать, что гуманитарные и естественные науки имеют качественно разные объекты исследования и, следовательно, различные методы. Люди могут познавать природу только «со стороны», с «позиции наблюдателя». Мы никогда не поймём природу «изнутри». Для нас полностью понятными и интеллигибельными являются только те вещи, которые мы понимаем «изнутри», при условии, что их творцом является человек. Созданное человеком и понято может быть человеком. Таким образом, оказывается возможным взаимное постижение людьми друг друга в их жизненных проявлениях. Из этого следовало, что гуманитарные науки должны легитимироваться  иначе, чем естественные науки.

Эти две стратегии всё ещё являются предметом современных споров вокруг эпистемологического статуса гуманитарных наук.

Шлейермахер и герменевтика - «Ньютон» гуманитарных наук

Friedrich Daniel Ernst Schleiermacher (1768 -1834)

Шлейермахер часто рассматривается как автор идеи герменевтического круга, понимаемого в качестве основного принципа интерпретации. Дух, который пронизывает целое (например, текст), оставляет свой отпечаток на его отдельных частях. Части должны быть поняты на основе целого, а целое должно быть понято как внутренняя гармония частей. Точка зрения Шлейермахера на герменевтику отмечена влиянием Романтизма. Центральным аспектом герменевтики становится идентификация исследователя текста с индивидуальным, уникальным содержанием духа («индивидуальностью»), скрывающегося за текстом. Для Шлейермахера герменевтика имеет дело  прежде всего не с текстом самим по себе, а с творческим духом, воплощённом в тексте. Основная проблема понимания связана с пространственной и временной дистанцией, разделяющей исследователя и объект понимания. Герменевтика может способствовать преодолению этой исторической дистанции. Как и Гердер, Шлейермахер подчёркивает необходимость идентификации исследователя с текстом, с авторским стилем мышления и с историческим контекстом. Филология оказывает важную помощь в позиционировании исследователя во внутрь интеллектуального горизонта автора и текста. Благодаря этому лучшее понимание текста даёт нам лучшее постижение фундаментальных проблем эпохи. Кроме этого, герменевтическая интерпретация может быть понята как возобновляющееся круговое движение от целого к частям и от частей к целому.

Следуя Шлейермахеру, герменевтика вызвала серьёзный переворот внутри новых гуманитарных наук. Она оказалась общей основой не только для теологии, литературоведения, юриспруденции и историографии, но и для остальных гуманитарных наук. В определённом смысле, она, как их общее достояние, способствовала конституированию их уникальности по отношению к естественным наукам. С герменевтической точки зрения, целью гуманитарных наук является понимание, а естественных наук – объяснение.

Гуннар  Скирбекк, Нилс Гилье (История философии, М., Владос, 2000)

«В работах Шлейермахера герменевтика как постигающая деятельность человеческого духа обретает сама себя. Философия и Канта, и Баумгартена, и Гегеля как бы очерчивают место, которое не контролируется в полной мере ни наукой, ни философией, но также имеет своей целью своеобразное постижение реальности. Герменевтика ставит своей задачей выявить и сформулировать определённую методику поведения человеческого познания в этой сфере. И первый – Шлейермахер. Шлейермахер изолирует проблему и процедуру понимания и вырабатывает методологию герменевтического познания. Пониманию подлежит не только дословный смысл сказанного или написанного тем или иным автором, понимание должно понять и самого творца-художника, причём понять автора лучше, чем он сам себя понимал. Всякий текст, всякая речь может быть осмыслена и преобразована в акт понимния. Можно сказать, что именно со Шлейермахера началось восстановление значимости и онтологического статуса герменевтики».

Соколов Б. Г. (История современной зарубежной философии: компаративистский подход. Спб, 1997)

«Различие между науками о культуре и естественными науками: первые основаны на понимании и формируют объекты исторического исследования в соответствии с «культурными ценностями», вторые – на объяснении путём нахождения причин.

Различие между фактами и ценностями: факты есть, ценности должны быть. В качестве учёных мы можем говорить только о фактах».

Макс Вебер (1864 – 1920)

Непреодолимое обаяние личности

Канн, 2011, 64-ый кинофестиваль. Фото: EPA

По случаю 75-летнего юбилея Вуди Аллена захотелось высказаться о его искусстве, о его методе. Я просмотрел свыше сорока его фильмов. Это стало для меня настоящим интеллектуальным и эстетическим потрясением.

Вуди Аллен глубок и серьёзен, несмотря на заслуженную репутацию комика. Этот «комик», на поверку, - философ жизни и философ-жизнелюб одновременно. В его фильмах поставлены основные экзистенциальные и жизненные вопросы: жизни и смерти, войны и мира, веры и неверия, любви и дружбы, верности и измены, творчества и эпигонства, труда и паразитирования. Но затронуты они как бы вскользь, шутя.

У Вуди Аллена нет ни одного "ненагруженного" фильма. Но этот груз, как на корабле, находится глубоко в трюме,  наверху же пассажиры прогуливаются налегке, высняют отношения, ссорятся, едят, пьют, любятся; весь их багаж там, внизу. Лишь по окончании просмотра, когда корабль прибыл  в порт и груз подняли наверх, приходит осознание драматизма или даже трагизма рассказанной и показанной истории. Вот откуда характерное горьковато-сладкое послевкусие от его фильмов.

Этот манхэттенский мудрец  - оправдание существования насквозь меркантильного Нью-Йорка. Он наделяет душой то, что само по себе души не имеет: деловой Манхэттен. «Вы думаете, что если я живу на Манхэттене и каждый день шатаюсь по его улицам, то их я вам и показываю? Ошибаетесь. Я показываю то, что мне хочется видеть». Он утверждает, как Декарт, что нельзя изменить мир, но можно изменить свой взгляд на него. «Мне хочется показать, что наш мир настолько безграничен и полон сюрпризов, что все зависит от самого человека — с какой стороны он его увидит».

Вуди поднимается до подлинно экзистенциальных высот. «Все суета. Каждый бьет себя в грудь и утверждает, что знает единственную правду. На самом деле мы просто пытаемся быть занятыми, чтобы не задаваться лишними вопросами. Одни занимаются искусством, другие — политикой или психоанализом, третьи считают оргазмы». Тут вспоминается сартровское «раскрашивание пустоты».

 О вере в Бога он говорит с обезоруживающей откровенностью: "Завидую тем, кто верит в бога. Сам я ни во что не верю. Это заложено генетически: либо есть вера, либо ее нет. Наверное, для интеллектуала искусство — и есть религия. Если веришь в него, то становишься бессмертным. Искусство может быть такой же иллюзией, как политика, вера в рай и ад".

Так глубоко и серьёзно задумываются о жизни в американском кино наверное только братья Коэны ("Серьёзный человек"). Но не так смешно и не так актуально.

Самое главное в искусстве Аллена, которое у нас зовётся авторским кино, это личность автора. То, что не поддаётся научному определению, а называется «личным обаянием» и воспринимается, в нашем случае, с видеоизображения: мягкий и в то же время твёрдый взгляд внимательных глаз, смотрящих на вас сквозь огромные очки в тяжёлой оправе, расслабленные мышцы лица, летящая походка, свободный язык тела, моментальная реакция. Чаплин, Чаплин с его грустным взором просвечивает где-то в мистической дали сквозь весь этот образ. Это традиция. А что же современность?

А современность это текст, «груз в трюме», основное художественное средство выражения алленовского кино. «Я люблю, чтобы в кино много говорили», - заметил как-то режиссёр. То есть прямо противоположное тому, что считается хорошим тоном в «большом» кино. В его фильмах стоит нескончаемый «трёп» на фоне быстрых передвижений героев;  в этой спайке его «конёк». Быстрота механического движения – от традиции немого кино, скорость словесного потока, движения мысли – от Вуди Аллена, сочетание литературы и кино. Причём роль несущей конструкции отводится именно драматургическому тексту, полному чувства, мысли, остроумия и драматизма, а не фабуле, режиссёрскому или актёрскому мастерству, почти всегда безупречным.

Сплав всего этого и есть личность Вуди Аллена, которую он сделал предметом своего искусства, «выставил на продажу». Главная черта этой личности –  безграничная доброта. Всё, что происходит на экране, есть или отсвет этой личности, или она сама: сценарий, режиссура, актёрская игра, подбор актёров. Противостоять тотальному обаянию этой личности невозможно.
 

Награды:

1975 — "Серебряный медведь" за выдающееся актерское мастерство — "Любовь и смерть" (МКФ в Берлине).
1977 — лучший режиссер — "Энни Холл" ("Оскар", BAFTA, Гильдия режиссеров Америки, New York Film Critics Circle), лучший сценарист — "Энни Холл" (BAFTA, L.A. Film Critics Association, New York Film Critics Circle).
1979 — лучший режиссер — "Манхэттен" (New York Film Critics Circle), лучший сценарист — "Манхэттен" (BAFTA).
1984 — лучший сценарист — "Бродвей Дэнни Роуз" (BAFTA).
1985 — лучший сценарий — "Пурпурная роза Каира" (BAFTA, "Золотой глобус", New York Film Critics Circle).
1986 — лучший режиссер — "Ханна и ее сестры" (BAFTA, National Board of Review, New York Film Critics Circle); лучший сценарий — "Ханна и ее сестры" ("Оскар", BAFTA).
1995 — "Золотой лев" за карьерные достижения (МКФ в Венеции)..

14 раз номинировался на "Оскар" за лучший сценарий. Это непобитый рекорд!

Был номинирован на 136 наград. Это больше, чем Чарльз Чаплин, Бастер Китон и Гарольд Ллойд (актеры-режиссеры), вместе взятые.

Аллен профессионально играет на кларнете. Его любимый музыкант — уругваец Альфредо Зитарроса.

Своих фильмов не смотрит. Лучшим своим фильмом считает «Пурпурную розу Каира».

Занимает 10-е место в списке лучших режиссеров всех времен и народов (Empire, 2005).

Пути решения проблемы человека у Бродского

Мир, вероятно, спасти уже не удастся, но отдельного человека всегда можно.

                                                 Нобелевская лекция  

Не в том суть жизни, что в ней есть,
но в вере в то, что в ней должно быть.

                                                  «ПЕНЬЕ БЕЗ МУЗЫКИ»

Зло существует, чтобы с ним бороться,
а не взвешивать в коромысле.

                                   «РЕЧЬ О ПРОЛИТОМ МОЛОКЕ»

Я люблю родные поля, лощины,
реки, озёра, холмов морщины.
Всё хорошо. Но дерьмо мужчины.
В теле, а духом слабы.

                                     «РЕЧЬ О ПРОЛИТОМ МОЛОКЕ»

Личность Бродского – уникальный пример предельных усилий, приложенных индивидом к самому себе,  для строительства в себе человека.

***

»Встречая такого сорта людей, всегда чувствую себя жуликом, ибо того, за что они меня держат, давно (с момента написания ими только что прочтённого) не существует. Существует затравленный психопат, старающийся никого не задеть – потому что самое главное есть не литература, но умение никому не причинить бо-бо; но вместо этого я леплю что-то о Кантемире, Державине и иже, а они слушают, разинув варежки, точно на свете есть нечто ещё, кроме отчаяния, неврастении и страха смерти. Как говорил Акутагава: «У меня нет никаких принципов; у меня (есть) только нервы»

«ПОСЛЕ ПУТЕШЕСТВИЯ, или ПОСВЯЩАЕТСЯ ПОЗВОНОЧНИКУ»

Вот здесь потребуется несколько комментариев. В этом отрывке поэтической прозы замечательно отразились и художественный метод – «снижение» - и личнсть Бродского - самое её ядро.

Вынося другим предельно строгие моральные оценки, Бродский, в первую очередь, предъявляет высочайшие нравственные требования к самому себе. Сразу бросается в глаза, что подчёркнутая мною фраза не что иное, как фундаментальный нравственный закон, выраженный в шутливой разговорной форме. Ср.:

«Один дерзкий юноша пришёл к известному мудрецу рэбу Гиллелю и вызывающе сказал: «Выучишь меня всей мудрости Торы, пока я буду стоять на одной ноге, и я приму иудейскую веру». Рэб Гиллель спокойно ответил: «Не делай никогда ближнему твоему того, чего не хочешь, чтобы делали тебе. Вот и вся Тора. Всё остальное – комментарии. А теперь оставайся и учи их». («Агада»).

Студент спросил Конфуция: «Можно ли всю жизнь руководствоваться одним словом?» Учитель ответил: «Это слово – «взаимность». Не делай другим того, чего не желаешь себе».

«Итак во всём, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними; ибо в этом закон и пророки» (Мф. 7, 12).

***

...а сам я мухи не трону пальцем
даже в её апогей, в июле...

 «ПРОЩАЙТЕ, МАДЕМУАЗЕЛЬ ВЕРОНИКА»

***

Меня упрекали во всём, окромя погоды,
и сам я грозил себе часто суровой мздой.

»Меня упрекали во всём, окромя погоды» (P. S. За два года до смерти – авт.)

Нравственность Бродский ставит выше своего искусства, своего дара, уверен, сознательно соотнося себя с пушкинским изречением - «гений и злодейство несовместимы». А своё искусство - «снижает».

***

Гражданин второсортной эпохи, гордо
признаю я товаром второго сорта
свои лучшие мысли...

»Я всегда твердил, что судьба – игра»

Может быть, двумя самыми характерными чертами личности Бродского были повышенная ранимость и самоуничижительность, принимавшие иногда подчёркнуто грубоватую или гиперболическую форму («чувствую себя жуликом», «затравленный психопат»). К ним необходимо добавить скромность, маскируемую под эпатаж. «Это довольно частое сочетание  - застенчивости и задиристости в равных количествах – было свойственно молодому Бродскому. А возможно, распространённое мнение о его задиристости было и вовсе ошибочным. Была в нём скорее "светская недостаточность", некая угловатость в поведении» (Людмила Штерн).

***

Ты, несомненно, простишь мне этот
гаерский тон. Это – лучший метод
сильные чувства спасти от массы
слабых. Греческий принцип маски
снова в ходу. Ибо в наше время
сильные гибнут. Тогда как племя
слабых плодится, и врозь и оптом.

Прими же сегодня, как мой постскриптум
к теории Дарвина, столь пожухлой,
эту новую правду джунглей.

«ПРОЩАЙТЕ, МАДЕМУАЗЕЛЬ ВЕРОНИКА»

Но вернёмся к теме. Решение проблемы человека Бродский видит, естественно, на путях, по которым прошёл сам, - путях культуры и нравственного самоусовершенствования и, как ни удивительно (вопреки расхожему мнению), - веры. 

Но плохая политика портит нравы.
Это уж – по нашей части!

 

Я занят внутренним совершенством:
полночь – полбанки – лира.

Конечно обществу проповедник
нужней, чем слесарь, науки.

                                       «РЕЧЬ О ПРОЛИТОМ МОЛОКЕ»

Культура

«Только если мы решили, что «сапиенсу» пора остановиться в своём развитии, следует литературе говорить на языке народа. В противном случае народу следует говорить на языке литературы. Всякая новая эстетическая реальность уточняет для человека его реальность этическую. Ибо эстетика – мать этики; понятия «хорошо» и «плохо» - понятия прежде всего эстетические, предваряющие категории «добра» и «зла». В этике не «всё позволено» именно потому, что в эстетике не «всё позволено», потому что количество цветов в спектре ограничено». 

«Эстетичский выбор всегда индивидуален, и эстетическое переживание - всегда переживание частное. Всякая новая эстетическая реальность делает человека, её переживающего, лицом ещё более частным, и частность эта, обретающая порою форму литературного (или какого-либо иного) вкуса, уже сама по себе может оказаться если не гарантией, то формой защиты от порабощения. ...Зло, особенно политическое, всегда плохой стилист.Чем богаче эстетический опыт индивидуума, чем твёрже его вкус, тем чётче его нравственный выбор, тем он свободнее – хотя, возможно, и не счастливее».

«Если искусство чему-то и учит, то именно частности человеческого существования».

«В антропологическом смысле, повторяю, человек является существом эстетическим прежде, чем этическим. Искусство поэтому, в частности литература, не побочный продукт видового развития, а ровно наоборот. Если тем, что отличает нас от прочих представителей животного царства, является речь, то литература – и, в частности поэзия, будучи высшей формой словесности, - представляет собой, грубо говоря, нашу видовую цель».

«Существование литературы подразумевает существование на уровне литературы – не только нравственно, но и лексически. Если музыкальное призведение ещё оставляет человеку возможность выбора между пассивной ролью слушателя и активной – исполнителя, произведение литературы – искусства. По выражению Монтале, безнадёжно семантического – обрекает его на роль только исполнителя.

В этой роли человеку выступать, мне кажется, следовало бы чаще, чем в какой-либо иной. Более того, мне кажется, что роль эта в результате популяционного взрыва и связанной с ним всё возрастающей атомизации общества, т. е. со всё возрастающей изоляцией индивидуума, становится всё более неизбежной...

В качестве собеседника книга более надёжна, чем приятель или возлюбленная».

« В истории нашего вида, в истории »сапиэнса» , книга – феномен антропологический, аналогичный, по сути, изобретению колеса. Возникшая для того, чтобы дать нам представление не столько о наших истоках, сколько о том, на что «сапиэнс» этот способен, книга является средством перемещения в пространстве опыта со скоростью переворачиваемой страницы...

Другого будущего, кроме очерченного искусством, у человека нет. В противном случае нас ожидает прошлое – прежде всего политическое, со всеми его массовыми полицейскими прелестями».

«Одна из заслуг литературы в том и состоит, что она помогает человеку уточнить время его существования, отличить себя в толпе как предшественников, так и себе подобных, избежать тавтологии, то есть участи, известной иначе под почётным именем «жертвы истории».

«Хотя бы уже по тому, что насущным хлебом литературы является именно человеческое разнообразие и безобразие, она, литература, оказывается надёжным противоядием от каких бы то ни было – известных и будущих – попыток тотального, массового подхода к решению проблем человеческого существования. Как система нравственного, по крайней мере, страхования, она куда более эффективна, нежели та или иная система верований или философская доктрина.

Потому что не может быть законов, защищающих нас от самих себя, ни один уголовный кодекс не предусматривает наказаний за преступление против литератры. И среди преступлений этих наиболее тяжким является не преследование авторов, не цензурные ограничения, не предание книг костру. Существует преступление более тяжкое – пренебрежение книгами, их не-чтение. За преступление это человек расплачивается всей своей жизнью; если же преступление это совершает нация – она платит за это своей историей»

«Я полагаю, что для человека, начитавшегося Диккенса, выстрелить в себе подобного во имя какой бы то ни было идеи затруднительней, чем для человека, Диккенса не читавшего. Я говорю именно о чтении Диккенса, Стендаля, Достоевского, Флобера, Бальзака, Мелвилла и т. д., т. е. литературы, а не о грамотности, не об образовании. Грамотный-то, образованный-то человек вполне может, тот или иной трактат прочтя, убить себе подобного и даже испытать при этом восторг убеждения. Ленин был грамотен, Сталин был грамотен, Гитлер тоже; Мао Дзедун, так тот даже стихи писал; список их жертв, тем не менее, далеко превышает список ими прочитанного».

Нобелевская лекция, 1987 год.

 Вера

Обычно тот, кто плюёт на Бога,
плюёт сначала на человека.

                                       «РЕЧЬ О ПРОЛИТОМ МОЛОКЕ»

Вера есть не более, чем почта
              в один конец.

                                    «РАЗГОВОР С НЕБОЖИТЕЛЕМ»

Нравственность нравственностью, культура культурой, а счастья никто не отменял. Но счастье – штука капризная и увёртливая, гоняться за ним, особенно на старости лет, занятие довольно утомительное, к тому же и комическое. Хотя право на эту игру «в пятнашки» даже зафиксировано в американской конституции: «Постольку поскольку вы не вторгаетесь в чужие интересы, вы имеете право стремиться к счастью своим путём».

Опыта в этой вечной «игре» больше других размышляющих было, может быть, у бл. Августина. Вот к чему он пришёл в конце концов, когда «наигрался»: «Ты даёшь нам удовольствие прославлять Тебя, ибо Ты сотворил нас для Себя и наши сердца мятутся, пока не успокоятся в Тебе».

Металось и сердце Бродского. Как то поётся в православном богослужении: «от юности моея мнози борют мя страсти». Вот одно из первых (21 год) «метаний»:

***

Приходит время сожалений.
При полусвете фонарей,
при полумраке озарений
не узнавать учителей...

И вся-то жизнь – биенье сердца
и говор фраз, да плеск вины,
и ночь над лодочкою секса
по светлой речке тишины...

О Господи, что движет миром,
пока мы слабо говорим,
что движет образом немилым
и дышит обликом моим...

О, всё приходит понемногу
и говорит – живи, живи.
Кружи, кружи передо мною
безумным навыком любви...

»Приходит время сожалений»

***

Можно поехать в бордель и сводня -
нумизматка – будет согласна.
Лень отклеивать, суетиться.
Остаётся тихо сидеть, поститься
да напротив в окно креститься (окно церкви напротив квартиры Бродских – авт.)
пока оно не погасло.

«РЕЧЬ О ПРОЛИТОМ МОЛОКЕ»

Спустя лет десять беспечный тон исчезает и голос «трезвеет».

***

           Смотри ж, как наг
и сир жлоблюсь о Господе, и это
   одно Тебя избавит от ответа.
Но это – подтверждение и знак,
               что в нищете
влачащий дни, не устрашится кражи,
  что я кладу на мысль о камуфляже.
                 Там, на кресте,

Не возоплю: «Почто меня оставил?!»
 Не превращу себя в благую весть!..

                  Там, наверху...
услышь одно: благодарю за то, что
ты отнял всё, чем на своём веку

                     владел я...

                 Страстная. Ночь.
И вкус во рту от жизни в этом мире,
как будто наследил в чужой квартире
                  и вышел прочь!..

«РАЗГОВОР С НЕБОЖИТЕЛЕМ»

***

Только размер потери и
делает смертного равным Богу.

«1972 ГОД»

***

                               II
И восходит в свой номер на борт по трапу
постоялец, несущий в кармане граппу,
         совершенный никто, человек в плаще,
потерявший память, отчизну, сына;
по гробу его плачет в лесах осина,
         если кто-то плачет о нём вообще.

                               V
Так и будем жить, заливая мёртвой
водой стеклянной графина мокрый
         пламень граппы, кромсая леща, а не
птицу-гуся, чтобы нас насытил
предок хордовый Твой, Спаситель,
        зимней ночью в сырой стране.

                              VI
Рождество без снега, шаров и ели,
у моря, стеснённого картой в теле;

«ЛАГУНА»

Дальше – больше.

***

Что-то внутри, похоже,

сорвалось, раскололось.
Произнося «о Боже»,
слышу собственный голос...

Как несхоже с мольбою!
Так, забыв рыболова,
рыба, рваной губою
тщетно дёргает слово.

»МЕКСИКАНСКИЙ РОМАНСЕРО»

И наконец:

***

Наклонись, я шепну Тебе на ухо что-то: я
благодарен за всё; за куриный хрящик
и за стрекот ножниц, уже кроящих
мне пустоту, раз она – Твоя.
Ничего, что черна. Ничего, что в ней
ни руки, ни лица, ни его овала.
Чем незримей вещь, тем оно верней,
что она когда-то существовала
на земле, и тем больше она - везде.
Ты был первым, с кем это случилось, правда?
Только то и держится на гвозде,
что не делится без остатка на два.
Я был в Риме. Был залит светом. Так,

как только может мечтать обломок!
На сетчатке моей – золотой пятак.
Хватит на всю длину потёмок.

»РИМСКИЕ ЭЛЕГИИ»

P. S. Здесь, у пытливых, каким, например, был мой покойный друг-еврей, может возникнуть ряд вопросов. Он задал мне один из них, и я не смог на него ответить. Вопрос был такой: «Бродский изъездил почти весь мир. В какой стране он ни разу не был?»  «Ну мало ли в какой: стран много»,- говорю я. «В очень важной стране», - подсказал мне друг. Я что-то отвечал, не помню, и всё мимо. Тогда он мне сказал: «В Израиле».

Так вот, у пытливых может возникнуть вполне законный вопрос: «Почему Рим, а не Иерусалим?» Бродский не мог не понимать, что сердце христианства - Святая Земля - не Рим, а Иерусалим. Тем более, по слухам, в младенчестве в Череповце, куда в 1942 году Мария Моисеевна с сыном уехала в эвакуацию из блокадного Ленинграда, он был крещён в Православной вере (Лев Лосев. Иосиф Бродский. ЖЗЛ, 324 стр.). Ответ на этот вопрос напрямую зависит от ответа на другой вопрос: «Почему Бродский не посетил Израиль?» Ответа на него у нас нет.

Нашёл ли Бродский в вере покой – один Бог ( и теперь уже - сам Иосиф) знает. Но в качестве решения проблемы человека вера постоянно присутствует в его стихах наряду с культурой. После такого опыта, у него было моральное право высказаться на предмет веры в судьбе России в одном из лучших своих стихотворений с символическим названием «Остановка в пустыне». Приведу из него две последние строфы:

***

Так мало нынче в Ленинграде греков,
да и вообще – вне Греции – их мало.
По крайней мере мало для того,
чтоб сохранить сооруженья веры.
А верить в то, что мы сооружаем,
от них никто не требует. Одно,

должно быть, дело нацию крестить,
а крест нести – уже совсем другое.
У них одна обязанность была,
они её исполнить не сумели.
Непаханое поле заросло.
»Ты, сеятель, храни свою соху,
а мы решим, когда нам колоситься».
Они свою соху не сохранили.

Сегодня ночью я смотрю в окно

и думаю о том, куда зашли мы?
И от чего мы больше далеки:

от православья или эллинизма?
К чему близки мы? Что там, впереди?
Не ждёт ли нас теперь другая эра?
И если так, то в чём наш общий долг?
И что должны мы принести ей в жертву?

1966

И это написано в двадцать шесть лет!

Завершил свою жизнь – поиск своего счастья – Бродский словно по пушкинскому изречению - «счастье на проторённых путях».  В пятьдесят лет, во время своего выступления в Париже, в знаменитом Ecole Normale Superieure, он познакомился с Марией Соццани, итальянской аристократкой, по матери русского происхождения (Бартенева-Трубецкая), и вскоре женился на ней. Через три года у них родилась дочь Анна.

Последнее пятилетие прошло у Бродского под знаком радости незнакомой семейной жизни.

«Если попытаться дать Иосифу предельно обобщённую характеристику, её можно сформулировать в одной фразе – он был человек достойный... Он был предельно цельный человек. Граней много, а образ один».

                                                                                                                                                                                       Генрих Штейнберг

Напоследок несколько советов Бродского:

"Всячески избегайте приписывать себе статус жертвы. Из всех частей тела наиболее бдительно следите за вашим указательным пальцем, ибо он жаждет обличить. Каким бы отвратительным ни было ваше положение, старайтесь не винить в этом внешние силы: историю, государство, расу, родителей, фазу луны, детство и т. д."

 «Я считаю, что вообще на зле концентрироваться не следует. Это самое простое, что может сделать человек, то есть концентрироваться на тех обидах, которые ему были нанесены, и т. д. и т. д. Зло побеждает, помимо всего прочего, тем, что оно как бы вас гипнотизирует. О зле, о дурных поступках людей, не говоря о поступках государства, легко думать – это поглощает».