Лживый миф о Герое и его трагической судьбе

Джон Ролстон Сол о различном характере и плодах Американской и Французской революций.

Джон Ролстон Сол. Ублюдки Вольтера (Saul John Rolston. Voltaire’s Bastards)

Viking by Penguin Books Canada Ltd, 1992

I.

Томас Джефферсон как нравственный камертон

Томас Джефферсон вошёл в историю как революционер и как справедливый честный президент... Фактически Джефферсон является единственным примером великого деятеля-рационалиста, который не навлёк на себя критику рациональных идеологов. Он был очень успешен как в разработке идей, так и в их осуществлении на практике.

Несомненно, и он совершал ошибки, но он был, пожалуй, крупнейшим общественным деятелем тогдашней эпохи. Этот философ, писатель, архитектор, фермер, изобретатель, революционер, политический деятель, глава государства был окружён друзьями и любовью. Он избегал интриги, секретность не была его главным оружием. Он понимал различие между первостепенной важностью мира и неизбежным оправданием войны. Он не смог убедить коллег включить осуждение рабства в Декларацию независимости, но писал: «В Книге Судеб не написано ничего более конкретного, чем то, что люди должны быть свободны». «Человек должен содрогаться при мысли, что он может ограничить свободу другого».

Как истинный демократ, он верил, что люди – «источник всей полноты власти». Все свои поступки он оценивал с позиции морали. »Да будет первым благословенно честное сердце, а вторым – умная голова». «Делая первый шаг, Вы не знаете, каким будет следующий, - писал он племяннику, - и всё же следуйте за правдой, справедливостью, правосудием и простотой в отношениях и никогда не сомневайтесь, что они выведут вас из лабиринта самым коротким путём. То, что Вам кажется гордиевым узлом, развяжется само. Ничего нет более ошибочного, чем предположение, что человек может выйти из затруднения при помощи интриг, уловок, клеветы, с помощью неправды и беззакония».

До сих пор его слова звучат нравственным камертоном. Но этот камертон применим только к нам, а не к его словам. Он старался, чтобы его слова не расходились с делом. «Никакой эксперимент не может быть более интересен, чем тот, который мы осуществляем. И мы верим, что он закончится подтверждением того факта, что человеком могут управлять разум и правда. Поэтому наша важнейшая цель должна состоять в том, чтобы открыть человеку все дороги к правде».

В то же время он знал, что насилие, лежавшее в образовании Соединённых Штатов, породило такую мифологию, которой её граждане были обязаны гордиться, и эта гордость способствовала тому, что насилие приобретало всё большее историческое значение. «Кровь людей становится исторническим наследием». Такое наследие новая система должна была медленно переваривать.

Он нигде не говорит, что хороший государственный деятель должен быть гением, или Героем, или чемпионом или, на худой конец, уметь выдавать правильные ответы. Его описание Джорджа Вашингтона подлинный гимн посредственности: «Он обладал большими, незаурядными умственными способностями, но не выдающимися; он был сообразительным, но, конечно, уступал в этом Ньютону, Бэкону или Локку. Однако, если принять во внимание его кругозор, его суждения были основательными. Он был тугодумом, почти лишённым находчивости или воображения, но делал правильные выводы... Возможно, самой важной чертой его характера была рассудительность... Он отличался исключительной честностью; на его решения, отличавшиеся исключительной гибкостью, не влияли ни родственные или дружественные чувства, ни чувство ненависти; этим качеством он отличался от многих других людей... Он считал нашу новую Конституцию экспериментом по претворению в жизнь республиканского правления... и готов был отдать последнюю каплю крови в её поддержку».

 Неудивительно, что политические деятели разных течений пытались засвидетельствовать нравственное родство с Джефферсоном. Джефферсону, как и Бёрку, удалось совместить здравый смысл с моралью, разумом и пониманием истории.

II.

Джефферсон - Французская Революция - Бонапарт

Томас Джефферсон в 1785 – 1789 годы занимал пост американского посла во Франции. Во время американской революции он подружился с Лафайетом. В 1783 году в Париже Джефферсон был единственным человеком, имевшим положительный опыт революции, и его дом стал Меккой для недавно избранных членов Собрания. Они обращались к нему за советами, и он вскоре стал им говорить, что они уклоняются от курса, что ситуация выходит из-под контроля не только короля, но и реформаторов и революционеров. Они не могли оценивать ошибки, которые совершили в ходе революции. Была упущена реальная возможность объединения демократических сил для достижения социальной справедливости; лидеры вели между собой бесконечные споры на такие абстрактные темы, как «в чём состоит истинная природа человека и как добиться абсолютного решения всех проблем». Мирабо и Дантон были увлечены этими высокими идеями и коррупционными делишками. Робеспьер и Сен-Жюст рядились в одежды революционных ангелов мести, становясь перевоплощением инквизиторов и Игнатия Лойолы.

Можно предположить, что революция во Франции развивалась бы иначе, если бы её возглавили Вашингтон или Джефферсон. Во главе людей, непосредственно вовлечённых в революционные события, потерявших ориентиры в океане сверхчеловеческих идей и иллюзий, встали блестящие, но незрелые эгоисты, которые вскоре занялись самоуничтожением. На смену им явилась группа продажных и посредственных политиканов, в результате чего люди испытывали сильнейшее разочарование, общество охватила всеобщая депрессия. Тогда возникла нужда в лидерах, способных объяснить им, что истинная доблесть свободы такая же скучная вещь, как честный политический деятель. Или что процесс становления разума медленен и труден. Или то, что для победы разума важнее всего ограничение индивидуального эго.

Вместо этого на сцене среди всеобщего замешательства появилась вполне созревшая мужская версия низменных чувств, о которой Монтескьё и Джамбаттиста Вико предупреждали за 75 лет до этого.

Якорь старой системы был срезан абстрактной революцией. Рациональные мыслители и технократы были не способны выправить кренящийся корабль. И так, в отсутствии нормального устойчивого социального контекста, совершенно нормальные эмоциональные потребности населения превратились в сантименты. Это приняло конкретную форму культа Героя.

Бонапарт, ученик Паоли, появился на сцене благодаря предательству как своего наставника, так и своей родины.То, что он был иностранцем, сделало его более совершенным Героем. ...Другими словами, Разум использовал Героя в качестве волшебника, и тот появился на сцене, заменив собой память и историю.

...Фактически почти всё, что он делал, было следствием безудержного эгоизма. И с момента государственного переворота 18 брюмера, в момент государственного переворота, он проявил слабость в президиуме Собрания. Его брату пришлось довести дело до конца, а пропасть между мифом о рациональном Герое, с одной стороны, и реальным человеком – с другой, постоянно расширялась.

В связи с этим следует напомнить, что из первых четырёх современных республик Бонапарт разрушил три: Корсику, Францию и Гаити, чей лидер Туссен-Лювертюр был брошен голым в сырую, холодную камеру и умер от холода. Уцелела только одна республика: Соединённые Штаты.

Бонапарт быстро показал лицо Героя, и с самого начала на нём были все черты слепого разума. В своих суждениях он был поверхностен, в неясных ситуациях – нетерпелив. Незадолго до государственного переворота он сказал, что Франции необходима «полная победа одной из партий. Десять тысяч убитых с одной или с другой стороны. В противном случае, мы будем вынуждены начинать сами». В этих словах звучит презрение к людям.

Он активно использовал дешёвые популистские лозунги, но сам в них не верил. Практический вывод, который он сделал их опыта ревлюции, заключался в том, что необходима рациональная администрация: «Как только счастье французов будет основано на лучших органических законах, вся Европа станет свободной». Другими словами, разум равняется структуре, равняется счастью, и в этом есть свобода.

Бонапарт понял, что власть, основанная на эффективных методах и рациональных аргументах, более абсолютна, чем та, которую когда-либо имели короли. Единственно, кто мог бы сделать эту комбинацию непреодолимой, это личность, вызывающая сильные чувства. Таким образом, эмоциональная неустойчивость – известная как харизма – в сочетании с талантом к рациональным методам стала средством достижения власти современным абсолютным диктатором.

За стенами Собрания 18 брюмера, сразу после удачного переворота, Бонапарт почувствовал , что к нему вернулась храбрость, и обратился к  своим            солдатам: «Такое положение вещей не может продолжаться. Через три года они приведут нас к деспотизму. Мы хотим Республику, основанную на равенстве, нравственности, гражданской свободе и политической терпимости. С хорошей адмистрацией все люди забудут, к какой фракции они принадлежат, и будут способны стать французами».

Другими словами, он осуществил переворот, чтобы предотвратить деспотизм. Он обещал различные привилегии в тот самый момент, когда подавлял свободу. Он в очередной раз обещал эффективность как волшебный эликсир для достижения того, что он когда-то называл «счастьем», а теперь называл «французом». Скорость, с которой разум стремился к национализму, поистине поразительна.

За этим быстро последовало уничтожение новых, а потом и старых инструментов свободы слова. ...Он до минимума сократил прерогативы Собрания. При нём писатели вынуждены были эмигрировать. Он заимствовал идею Ришельё относительно шпионской сети и создал современную систему эффективной секретной полиции, которую возглавил Фуше. Он восстановил многоступенчатую систему управления обществом в духе Людовика XIV, провозгласил себя императором, восстановил униформу и стал награждать своих приближённых титулами и соответствующими им регалиями. Потом он цинично принялся раздавать огромное количество медалей, больше, чем любой другой государь. Он называл их безделушками.

И он непрерывно продолжал создавать героическую мифологию о самом себе. В её основу было положено самое блестящее и наиболее искажённое открытие: эмоциональная уловка, хитрость, обман, которым взволнованное население приковало себя к герою. Эта уловка основывалась на очень простом понятии: все Герои имеют трагическую судьбу. Все Герои женятся. Они жертвуют собой, подобно девственнице, на алтаре мистического долга службы людям.

И вдруг становится понятно, почему Бонапарт был единственным человеком, которого действительно ненавидел Джефферсон. Даже Александра Гамильтона, обладавшего некоторыми качествами опасного Героя, он рассматривал как противника, а не чудовище. ...Чего Джефферсон не был способен признать, так это то, что успех разума полностью зависит от наличия необходимого человека. Доказательством того, насколько легко всё могло быть искажено, был успех Бонапарта, который уже предал всё, что должен был преподнести ему разум. Он был «...негодяем, ответственным за большее количество страданий и несчастий во всём мире, чем любой другой из живших на свете до него. После уничтожения свобод в своей стране он истощил все её ресурсы, физические и моральные, чтобы потворствовать своим маниакальным амбициям, своему тираническому и властному духу. ...Чем можно искупить те страдания, которые он уже причинил своим современникам и грядущим поколениям, которые он сковал цепями деспотизма».

Джефферсона возмущал не только тот непоправимый ущерб, который Бонапарт нанёс делу разума. Его раздражало и то, что этот ущерб был нанесён в первые два десятилетия существования системы, когда она ещё должна быть совершенно незамутнённой и полной жизненной силы.

В одном из писем он пытался успокоить себя, сравнивая собственную карьеру с карьерой Бонапарта: «Ему, как и мне, было доверено счастье его страны, но больше ни в чём я не вижу благословенного сходства. Не по моей вине погибли пять или десять миллионов человек, не я явился виновником опустошения других стран, сокращения населения в своей стране, истощения всех её ресурсов, уничтожения всех свобод, иностранной интервенции. Всё это, как и многие другие злодеяния, было сделано им для украшения себя и своей семьи награбленными диадемами и скипетрами. Я же утешаю себя мыслью, что в течение моего правленияне не было пролито ни одной капли крови моих сограждан на войне или по решению суда. После восьми лет мира и процветания, которые я ставлю себе в заслугу, народ вверил мне страну, и с его согласия, по его просьбе и с его благословения я слагаю с себя возложенную на меня миссию».

Конечно, многие в Соединённых Штатах, во Франции и в других странах старались следовать этому примеру. Существовало множество талантливых и самоотверженных государственных служащих – как избранных, так и назначенных. Они многое сделали для процветания стран Запада. Но перед ними вставал лживый миф о Герое и его трагической судьбе; стоило лишь слугам народа увлечься системой манипулирования, как народ терял ощущение, что им руководят.

 Об авторе: Знаменитый канадский учёный и писатель Джон Ролстон Сол, кавалер ордена Канады I степени, ордена Искусств и Литературы Франции, обладатель премии генерал-губернатора в области научной литературы, даёт захватывающий анализ кризиса, поразившего западную цивилизацию в последние десятилетия ХХ века.